goldoff (goldoff) wrote,
goldoff
goldoff

Category:

ЖИЗНЬ ЗА ЦАРЯ.

Енерал-аншеф Полидефк рывком открыл глаза. Расплывающийся, мерцающий ковер, первое, что он увидел сегодня утром, слетел со стены, и, проломившись через зрачки, с силой ударил его в заднюю стенку черепа. Оставаясь при этом там, где ему надлежало быть природой вещей и волей Полидефка, собственноручно прибившего реквизированный у опасного смутьяна купца Секля трофей еще вчера, по поводу чего и была устроена ужаснейшая попойка. «ЫЫЫЫЫ», - застонал енерал от внезапного предательства бездушной тряпки и мирового естества. «ЫЫЫЫЫЫЫЫ», - громче, требовательнее продолжил он жаловаться небесам. Прибежала Акулька, через четыре года, семнадцать абортов и бессчетное количество синяков осознавшая, что «ыыыыыы» с утра значит «пить», , а с вечера «в койку». Хотя если енерал начинали потреблять с вечера, то порядок желаний смещался. Главное было не перепутать, поэтому служанка прибежала голая и со жбаном ядреного кваса, взятого с ледника.

«ЫЫЫЫЫЫ», - протянул руки енерал, выхватил жбан и присосался. Вниз-вверх, вверх-вниз скользил кадык по бочкообразной шее аншефа, по молодости подрабатывавшего бурлаком, конокрадом, любцом богатых старух и громом за сценой в вертепе на ярмарках. От какого из этих занятий столь приятно раздуло шею и морду, енерал и сам не ведал.
Квас, кроме малости, что тонкими струйками стекла на шерсть, лишь по недоразумению попавшую на грудь человека, а не медведя, с хлюпающими звуками исчез.
Взгляд енерала просветлел, задержался на статной груди Акульки, снова на минуту затуманился, не без труда перебрался на мутное, засиженное мухами окно и там умер.
В смысле, веки Полидефка тяжело упали вниз, он клюнул носом и захрапел. Дернулся вскоре снова, «ыыыы», - уже мягче и много добрее. А умница Акулька, дура битая-перебитая, – вот она, со вторым жбаном. И исподнее на всякий случай не надела. Ай, молоцца!

Отдышавшись, енерал натянул портки, хлопнул Акульку по белой жопе и гаркнул: «Запрягай, кто там есть!» Зашевелились дворовые, с кухни потянуло дымком, залаяли, почуяв хозяина, борзые; утро, хоть тень уже час как пошла на убыль, началось.

Енерал-аншеф, при полном параде – сафьянны валенки, пожалованные самому себе за выслугу лет в тайном приказе, шелковы синие портянки, чуть видные поверх голенищ, на пол вершка, как и положено по уставу, портки с вышитыми собачьими мордами червонного золота, предмет острой зависти практически всесильного Мойшки, вора и по совместительству казначея, алая, пованивающая, да че там – смердевшая уже рубаха, тулуп и все сорок сороков орденов, ехал в отхожее. Туда, куда сам царь пешком ходит. Агенты докладывали – ходит царь-батюшка Димудрол Мудролович, пешком, как миленький, почитай кажное утро. А Полидефк – ездил! На карете, гербовой, цугом запряженной. С лакеем на запятках, с кучером и любимой собакой рядом. Тож вчера обожралась – все пробовала, и быка печеного, и дичи бессчетно, и кабанину в уксусе, и вина налакалась. И хрукты – давилась, а жрала. А как иначе? На шавке закусь не проверишь – отравят вмиг, тот же Мойшка кого подошлет, хрен ему, а не штаны. «И не продам, морда инородская», - зло подумал Полидефк. Кажись приехали. Открылась дверь кареты, аншеф встал на предусмотрительно плюхнувшегося в грязь холопа, шагнул в сортир, уселся и задумался.

Жизнь определенно удалась, мать ее итти. Собака, по этому поводу или нет, задрала ногу на лакея, на беду не успевшего вскочить из лужи.

-Полидефк Монодефкович. Посыльный от царя. Так я его не пущала пока Вы думавши, - Акулька, одетая на этот раз по всей форме, предстала пред ясны очи енерала. Ваше Превосходительство уже час как отобедал и предавался размышлениям о службе государевой, а конкретно – ловил мух, а как поймает, давал им имена ворогов и друзей закадычных, отрывал крылья и отпускал на волю.
- Зови, дура. Че стоишь. А то я тут от дум опупел уже. – Полидефк встал, потянулся, расправил широкую грудь и зевнул, проглотив ненароком жирную зеленую навозницу.

Вошел Толмач – царский приближенный, по молодости учившийся за границей, где приобрел привычку брить бороду, знание мудреных слов и любовь к содомскому греху – не ясно в каком порядке. Раз Толмач – значит, дело важное, отлагательств не терпящее. Енерал подобрался и мысленно смирился с чем угодно, включая протевоестественную связь с Толмачом по средам и царем по пятницам. Он был холоден и готов к борьбе.
- Царь зовет, твое Превосходительство, - звать всех на «ты» императорский протеже, как любил звать сам себя Толмач, содомит стал совсем недавно.
- Чего надо? – буркнул енерал.
- Придешь – узнаешь. И чтоб не опаздывал, - уже повернувшись спиной сказал Толмач, забыв почему то указать точное время аудиенции. Это уже было серьезно.

К царю Полидефк Монодефкович ехал также, как в сортир, только рубашку переодел да лицо было хмурое и сосредоточенное. Дворец был где то в 15 минутах езды от дома енерала, добрались быстро. Его уже ждали: слуги споренько забрали лошадь, отвели лакеев в тюрьму – на всякий случай всех новоприбывших помещали сначала туда, заведено было еще Мудролом I, енерала так же быстро и профессионально обыскали и провели в тронный зал. Енерал оглядел знакомое до мелочей помещение – трон, пуп, золоченое(для менее информированных – золотое) кресло, представляющее собой жабу, бесстыдно покрывающую черепаху. Эта космологическая теория о строении Земли была наиболее распространена во время разбойной кражи у соседей(для электората – дара в знак могущества) центрального элемента зала. Напротив – стол с легкими закусками, слева и справа от трона – по три гвардейца, обычно относимые аншефом к мебели.
За столом сидели Толмач(и как он успел раньше), Мойшка, пялящийся на полидефковы портки, личный кат Димудрола Малютка Бельский, воевода Полкаш, пару человек шушеры помельче из его свиты и сам царь. Один стул был свободен. Около страдальческой морды черепахи, в изножье трона полулежала Данька, любимая наложница. И уж совсем необычно, совсем около стола мяли в руках шапки трое оборванных, загорелых дочерна, обросших выгоревшими бородищами холопа. Четвертый держал в руках затейливо изукрашенную шкатулку с привязанной к ней берестой.

- Садись. – бросил Димудрол. - Только тебя ждали.
Полидефк аккуратно (сожрут, бля, и не подавятся – помнил он всегда в присутствии столь важных людей, поэтому делал все степенно и размеренно) подошел к свободному резному стулу. Выдвинул, присел.

- Господа, мы здесь собрались чтобы обсудить результаты археологической экспедиции. Она называется так от иноземных слов «архос», что значит «древняя», и «логос», что значит «слово», - начал Толмач. «Древнее слово бывших пидорасов», - перевел для себя Полидефк. Слово «экс» он знал. Мгновенно успокоился и расслабился. Ну что интересного могут сказать трое холопов, увлечение которых совпадало с толмачевским?

- Так вот, - продолжил Толмач. - Сие значит, что холопы увлекаются (ну же, ну, скажи, гыгыгы, заржал про себя енерал) изучением славного прошлого нашего царства, под моим скромным присмотром, раз уж секретная служба у нас бездействует, - вставил он шпильку почему то довольному Полидефку. – И давече нашли они при раскопках авантажный артефакт, что в переводе значит «искусная хреновина», - чему-то язвительно улыбнулся Толмач. Дальше, господа, холопы продолжат сами. А я в дефиниции нашей беседы резюмирую.

- Тык это. Копали мы, значит, в спальне Вашего батюшки Мудрола, прозванного так за свою государственную мудрость, и нашли ету хреновину, - протянул ящик почти в морду царю четвертый холоп. - Остальные глаз так и не подняли. Мы, значицца, как бересту прочитали, так сразу к Господину Амператорскому Протеже.
- Кому?, - наклонился к уху Полидефка царь.
- Толмачу. Мозгляк так себя прозывать велит, - медово ответил Полидефк.
- А написано там, - встрял Толмач, - следующее. Я, конечно, с древнего языка перевел и литературно отредактировал.
Он полез куда то под стол, откуда через некоторое время и вылез, с покрытыми пылью локтями и скрученной берестой, размеров раза в три поболе привязанной к шкатулке.
- Читать буду от первого лица, как и написано в грамоте. – Толмач прокашлялся, сказал «до, до-до-до» и начал.
-Я, Мудрол I, названный так за свою мудрость, нашел эту хреновину во время похода на царство Сорокожена. Мы вышли к дворцу женолюба и нехристя на второй месяц похода. Что странно, за все время операции нам не попался ни один солдат, ни один холоп не возделывал хлеба, ни один губернатор не вынес ключи от города, ни одна женщина не взвизгнула под моим солдатом. Война была какая то странная, неинтересная война. Войдя во дворец, я обнаружил страшную картину. Все были здесь, вернее, в подвалах – и солдаты, и холопы, и губернаторы, и женщины. В разной степени целостности. И все мертвые. Царя Срокожена я нашел в кухне, на столе стояла десятиведерная бутыль самогона, наполовину полная(царь был оптимистом, хмыкнул прервавшийся Толмач, затем снова откашлялся и продолжил), и рядом стояла открытая шкатулка. Та самая, которую держит сейчас в руках холоп, стоящий рядом с моим пращуром. Скорее всего, Димудролом, вечно ему неймется.
Все в зале испуганно перекрестились. Мудр был батюшка Мудрол.
- Сын. Хоть я и назвал тебя Димудролом, что значит «вдвойне мудрый», вырос ты дураком, - Толмач зарделся, - да, дураком! Я знаю что говорю! Так вот, Димудролушка, сынка, не открывай эту шкатулку. Я думаю, что Сорокожен вырезал все царство из за нее.
Это мой отцовский наказ. Я спрятал ее у себя в спальне, предварительно написав эту бересту. Почему? Не знаю, сильна чертова шкатулка, сила идет от нее, подчиняющая.
Надеюсь, не найдут ее до сокнчания века. А найдут, так тому и быть. Но не открывай ее, сынок, Христом Богом молю. Не открывай. Полидефк, хоть ты повлияй, если что! Ты умный и, как говоришь, любишь дурака! Сумбурная записка получилась, - судя по изменившейся интонации Толмач говорил уже от себя.
- Чего собрались то? Сбросить шкатулку в реку, да и дело с концом, - хрипло прервал затянувшееся после прочтения бересты молчание Полидефк. – Ведь батюшка …
- Что батюшка. Он к концу жизни совсем с ума сошел. – Видно было, что Димудрол всерьез обиделся на «дурака». Царь шепнул что-то Малютке, показал пальцем на холопов, и, даже не думав, на свиту Полкаша. Малютка кивнул гвардейцам и всех, отмеченных царским перстом, куда-то увели. Оставшиеся ощутимо напряглись. – Свихнулся Мудрол I, да святится его память во веки веков, - раздраженно сказал царь. – Что он понимает. Спрятал небось клад, а ключ в шкатулку запер, да написал, чтоб дурак(поморщился) сей клад не сыскал. И смеется там на том свете.
- В раю? – первый раз открыла рот Данька.
- Не исключено, - хмуро ответил царь. Даньке полагалось открывать рот только по велению Димудрола и в более интимной обстановке.
- Димудрол Мудролович, послушай отца, не открывай ларец, голуба, не надо. Ради моей любви, послушайся, Дима(такая вольность была позволена только аншефу). Исполни последнюю волю родителя. Мудрый он был, знал что говорит, - сказал Полидефк.
- Знал!!! – взьярился государь. -Так и про дурака знал! Значицца, мудрости говорил, медом харкался, а не слюной! Ты, енерал, лучше молчи. Тебя почему Полидефком кличут? Много девок любишь. Вот и люби! Девок люби, а не меня! – слюна разлеталась из царских уст в радиусе «попало всем». – Я- Царь!!! Захочу – и открою!!!! – Вырвал шкатулку из рук холопа. И открыл.

Из под крышки повалили клубы густого, невонючего дыма, концентрировавшиеся почти сразу же в некое подобие человеческое фигуры, если бывают где-то люди с хвостом, копытами и маленькими пикантными рожками. Фигура повернулась к царю и буднично сказала: - «Привет, хрен любопытный. Предупреждал тебя батюшка. Ну что ж, быть по сему, ты ж самодержец. Ну теперича держи себя сам, за что – твое дело, дубина стоеросовая». Лицо Димудрола покрылось какими-то лиловыми уже пятнами.
- Кара тебе вот какая за твою дурость предстоит. Ты умрешь через неделю. И никакой лекарь тебя не спасет. Только если кто-нибудь отдаст за тебя жизнь – просто так, по любви – тогда спасешся. Но только всерьез, а не на словах. А то скажет какая-либо дура гаремная, не подумав, люблю мол, спрыгнет со скалы – и поминай проклятие как звали. Э, хрен тебе. Нужно, чтобы настоящее чувство было. Сильное. Если повезет тебе, так я снова появлюсь, и предупрежу – хватит, живи, если сможешь конечно. Тяжко жить с мыслью, что потерял так любящего тебя человека. А нет – так сдохнешь, в мучениях лютых. Я пошел, - закончила болтливая фигура. Крышка захлопнулась, и все офигели. Нет, не так. Крышка захлопнулась, и все просто охуели!!!

- Брехня какая, - голос Толмача все таки дрогнул в конце. – Не верьте этому, Димудрол Мудролович. Сие не может быть, сиречь науке не известно.
- А я и не верю, - царь почему то сразу же успокоился после потрясшего всех предсказания. – Не верю, не боюсь и не прошу. Но если кто поверил – так спасайте меня, самодержца. Кто там твердил, что любит меня? А? – глаза царя тяжело переползали с одного приближенного на другого. – Вот завтра и начнем, по очереди, всех проверять.
А сегодня домой идите. Подумайте, други ясные. Кто сбежит, под землей найду. Или на небесах. Через неделю, - ощерился царь и взмахом руки дал понять, что всем спасибо, все свободны.

Под утро, еще петухи не пропели второй раз, к Полидефку и ко многим другим, числом более сотни, пришли гвардейцы. Не просто так, а с секирами и горячим приветом от царя. В виде грамот, на которых было написано, что так мол и так, такого то числа ты говорил, что любишь меня больше жизни. С малыми вариациями. Старался царь, всю ночь вспоминал. Начали как водится с гарема.
-Любишь? Тогда вот петля. Сама, ручками. Что? Если любишь, тогда откачаем. А когда не успеем – так памятник тебе поставим. Да любой. И всю семью озолотим. Боишься? Так вот рядом плаха. Выбирай – или сначала язык вырвем, потом голову усечем, или наоборот. Не плач, все там будем. Данька была последней. После ее смерти – повесилась она сама, царь взгрустнул и приказал сделать перерыв.

А после перерыва конвейер уже не знал задержек. Плаха была мокра от крови, в левом углу тронного зала скопилась небольшая кучка языков и внушительная голов. Повешенных, которые были в явном меньшинстве, сбрасывали в подвал. Собачки за это любили Димудрола искренне, вот только сказать не могли. Шушера ушла через два дня, на пятый день отрубили еще живому язык Толмачу. А на седьмой день из всего царства-государтства остался Димудрол, и, связанный предварительно, Полидефк.
-Ну что? – устало сказал он. – Никто, оказывается, не любит и не любил меня. А зачем трепаться то? Почему все так легко относятся к этому слову? Ненавижу скажешь – и напрягается человек, сторонится тебя начинает. Потому как емкое слово. Богатое.
Или попробуй ката какого «козел» назвать – он тебя тут же и порешит. А это -трепят все, почем зря, как пеньку, как овчину замызганную. Квас – люблю, особо с похмелюги. Баб драть – люблю! Завалинку люблю, спать, вшей давить – люблю. Царя надежу – люблю, маменьку и папеньку. Самое замызганное слово получается. На плевок похоже – люплюю, плюю, плюю на Вас всех с квасом и похмельем. Жаль, помирать, а то б запретил по государству слово это поганое потребоять. Ну что? А ты? Полидефкушко? Скока раз говорил про любовь, да еще больше жизни. И пьяный, и тверезый, и за награды и просто так. Что выберешь? Петельку? Я подсоблю. Али ложись вот сюда, на плаху.
- Дурак ты, Дима. Правду твой папашка говорил, - Полидефк почему то ничего уже не боялся. – Да. И квас люблю, и баб драть, и завалинку. Но не по принуждению, не за деньги, не за страх. Ты почто сразу всем головы сечь стал? Кто тебя, изверга и дурака, в таком разе любить то будет. Один я, наверное. Так тебя и не разлюбил.
Так что руби голову, живодер проклятый. Не хочу, чтоб ты жил. А то нечестно получится. Не по любви.

Царь размахнулся топором, хэкнул, и через минутку помер сам.
Открылась шкатулка. Фигура, почти прозрачная, вылезла наполовину, втянула ноздрями возух, и сказала – «Ой, дураки! Люблю- не люблю, как дети прямо». Затем втянулась обратно, крышка захлопнулась, и то ли деревянный, а то ли костяной ящичек улетел куда-то туда, где глупые люди до сих пор не научились говорить всерьез это глупое слово.
Subscribe

  • Расея моя, Расея

    Еще чутка про глубинный народ шансона. Очень интересный портретист Борис Григорьев (2 картинка) родился в 1886 году. Умер в угадываемом 1939,…

  • Еще один хороший праздник

    Константин Савицкий, «Отец» (1896 год). Также известная как «С больным ребенком перед чудотворной иконой». С днем Отца, православные.…

  • Гениальный российский художник

    Открыл для себя великого, без преувеличения, современного русского художника. Это суперреалист Евгений Лушпин. Он на картинке 2. В чем его…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments

  • Расея моя, Расея

    Еще чутка про глубинный народ шансона. Очень интересный портретист Борис Григорьев (2 картинка) родился в 1886 году. Умер в угадываемом 1939,…

  • Еще один хороший праздник

    Константин Савицкий, «Отец» (1896 год). Также известная как «С больным ребенком перед чудотворной иконой». С днем Отца, православные.…

  • Гениальный российский художник

    Открыл для себя великого, без преувеличения, современного русского художника. Это суперреалист Евгений Лушпин. Он на картинке 2. В чем его…