goldoff (goldoff) wrote,
goldoff
goldoff

Categories:

ВНУК КОЛДУНЬИ.

-Жизнь кончается быстро, внучек, как молоко в кринке, той, маленькой, в которой я тебе травку заваривала. Вот и я скоро кончусь - любила говорить почти кожен день бабка за месяц перед смертью. Сипя, булькая нутром, она держала меня при этом за ступню – редко за колено, и никогда, никогда за руку. Я сидел, молча, чувствуя босой ногой ее горячую шершавую ладонь, слушал ее, жалел, вглядывался в ейное лицо домовика – седая борода, которую она кое как подстригала ножницами, нос репкой, борозды морщин – хоть картоплю сажай, узкие, невидные почти нитки губ. Я любил ее. Крепко любил.
- Одни мы с тобой остались, померла твоя мамка родами, - с паузами, хрипя как меха в кузне дядьки Осипа, продолжала всегда она. –А папка – пьяница – чтоб его холера съела, бросил тебя, чтоб ему на том свете черти ребра считали. Одни мы с тобой, Трофимка, вот помру я – и никто не пожалеет тебя, не покормит, не напоит. Сирота ты, Трофимушка, сирота. Заскорузлый палец начинал щекотать меня почему то сразу после этой фразы.
-Не помрешь, - заливался я, - не помрешь, хихихихихихихи, - пытался вырваться из вдруг становившейся железной хватки сухонькой ручонки.
- Ладно, беги уж, сиротинушка – вздыхала бабка совсем не страшно, отпускала меня, отпускало и ее, а сама шла то ли в лес за травками, то ли в подпол – смотреть, сколько мышей словил сегодня Хрен – серый котище, не признававший ничего и никого кроме ее – моей любимой бабки.
Мы жили на хуторе – пятистенка, крытая соломой вперемешку с хвоей, с земляным полом, печью, топившейся по черному, и всего двумя закопченными окошками.
И зимой и летом в хате было темно и тепло, пахло травами, едой, старостью.
Пахло плесенью и чем то еще, неприятно приятным – не знаю, как и объяснить.
Кот, о котором я уже говорил, коза, пять куриц, я, бабка – люди приходили в наш мирок редко, с неохотой, с лицами, искаженными болью или страхом, или тем и другим.
Боль, страх, - я рано научился читать это в людских глазах. Я любил бабку, в том числе и за это – мне было приятно, я казался себе значительным, я думал, пусть хоть малость из этого страха вызываю и я самолично.
Бабка лечила их, боль уходила, а вот страха становилось больше – не за так лечила Лешечиха, не за спасибо. Шепталась во дворе – принеси мне кровь свою девичью, а ты – волос мужа, а ты – пота горячечного, любовного, выжми в плошку – и принеси. И несли, боялись, скрипели зубами – но несли. Строга была бабка, и как пользовать, так и уморить могла кажного.
Из деревенских я любил и уважал только дядьку Осипа. Один кузнец приходил к нам как равный – вернее, почти как равный. Не скидывал шапки за 10 аршин до порога, не смотрел заискивающе в лицо моей бабки, не лебезил, почти не дрожал его голос.
- Он – кузнец, с чортом не водится, говорила мне бабка. -Колдун – светлый, горячий, как огонь в его горне. Слабый и дурной, мне не ровня – но колдун. И глаза ее довольно вспыхивали, как у Хрена, когда бабка ставила перед ним миску сметаны.
А я бегал иногда к нему в кузню, заходил, степенно здоровался(внук Лешечихи, я знал себе цену), и становился рядом. В лучшие дни раздувал меха, а однажды даже ударил по кривой полоске кровавого, горячего, как огонь пекла, будущего серпа. Большим молотком. Знал я также Соньку – нашу дальнюю родственницу, ее мать Дежню, кобеля Серко – здоровенного волкодава, и на медведя при случае выходившего. Остальных я презирал. Бабка не появлялась в деревне сколько я себя помнил.
На Купала бабка совсем одряхла. Разбудила меня, и захрипела, страшно, задыхаясь – «Беги, Трофим, к Соньке, одна она может отпустить меня. Ах, померла мамка твоя, ах, не родила мне внучку, дура. Беги, тяжело мне, помираю, пусть отпустит меня Сонька, проси ее, слезно проси». Я побежал – босой, сбивая ногти о корни, быстро побежал. Плача, моля Боженьку нашего, чьи иконы видел у дядьки Осипа, моля Соньку, мать ее, небо, землю, лес, Хозяина – всех и вся. Я любил бабку, и прибежал к Дежне и дочке ее чуть засветло.
Бабка помирааает, говорит, что Сонька может отпустить ее, плохо бабке, помирааает – почти визжал я, прижимаясь к толстому, пахнущему хлевом пузу Дежни.
-Не хочу, - заголосила следом за мной Сонька, - не хочу в колдуньи, не хочу с чортом долбиться, замуж хочу, не отдавай меня, мамка, - голос Соньки набирал силу, лицо перекосилось, покраснело, скуксилось.
- Не отдам, доченька, не отдам, пусть сдохнет отродье бесовское, - выскочила на улицу, побежала к вечевому бревну, застучала в него, заблажила – сдыхает Лешечиха. Помирает бесовское отродье – бесенок прибежал, говорит, кончается сука. Люди, выходите на двор, подыхает ведьма, просит Соньку мою, детиночку-кровиночку, отпустить ее, забрать силу дьяволину.
- Сожжем ее, - крикнул пьяный, щербатый мужиченка. Я даже не знал, как звать его.
-Сожжем ведьму, - заорала Дежня. Ссссооооожжжжеееемммм – как пила, заскрежетала.
- Пошли к Осипу, возьмем святого огня, - снова заорал мужик. Я вспомнил его – зимой приходил он, позычить мешок жита детям, да так и пропил. Ух и осерчала на него бабка – блевал кровью, две седмицы, пока не приполз, пес шелудивый, с теми самыми детьми к нам под порог. Только ими и спасся.
И они пошли. Вырвался я, побежал еще быстрее – хоть и думал, что помру по дороге, домой, к бабке. Прибежал, и плачу – сжечь тебя хотят, бабка, сжечь!!!! Сорвал себе нутро, сиплю, как покойница – нет, еще не покойница. Сжечь хотят, и меня пусть жгут, не уйду – обнял ее, прижался к сиплой груди, целую. Люблю ее. Люблю свою бабку.
А она говорит – нельзя силу парнишке отдавать, надо бабе, ну что ж сделаешь, попробуем, Трофимка, попробуем, сиротинушка – и за руку меня взяла. Сорвало крышу пятистенки, загрохотало, затрясло меня, выгнуло. И потекла сила, полилась из бабки в меня, в руку мою, в сердце мое, в голову мою потекла. Сила!!! Прошептал я люблю в последний раз, поцеловал бабку в остывший лоб, в морщины – в те, куда картоплю садить можно, вытер слезы – нет, не левой, правой – и вышел на шлях.
Крестьян я сжег – всех, начав с мужика, потом Дежню, Соньку, всех. Осипа – последним – за огонь святой, за то, что предал нас с бабкой, за мужика, Дежню и Соньку. За всех. Долго горел колдун, я уж постарался. Слаб он оказался – не ровня мне, и тем более бабке.
Пришел в село – и докончил работу. Никто не ушел, только Серко пожалел. Ему еды хватит, на зиму вперед. Не абы какой, а жаренки, он поди и не пробовал такого.
Живу я в пятистенке – с бабкой. Мясо выварил, а кости положил на печь- разговариваю с ними, учусь, играю. Я люблю ее.
А иногда – в хорошие дни – она встает, и как раньше, щекотит мне пятку.
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Самые дорогие скульптуры в мире

    Самые дорогие за историю скульптуры: «Указующий человек» (около 141М, в 2015 году) и «Шагающий человек I» (около 104М, в 2003 году). Автор обоих…

  • Великая война как причина утиных губ

    Нынешнее раздолье пухлых губ, острых скул и прочих подтяжек обязано, как ни странно, Первой Мировой войне. Ужасное, новое на тот момент оружие…

  • Как поп сказал херня

    Исповедь как таинство я проходил ровно один раз. В туристической церкви Казанской Божьей матери в Коломенском, у молодого поджарого священника…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments