June 30th, 2004

Попади в яблочко жизни.

Смысл жизни – да, именно так, хватит размениваться по мелочам – в том, чтобы оставить о себе память в сердцах, умах, членах и влагалищах как можно большего количества людей. Заклеймить как можно больше овец Пастыря нашего, выполнить работу его, и пусть он отдохнет, хоть его, скорее всего, и нет. Мы – камень, брошенный Богом(ну ты в курсе, что я думаю о Его существовании) в пруд, и стремись, мыслящий камень, оставить как можно больше кругов на воде до того, как исчезнешь ты в глубине пруда, пусть говорят слабаки и тупицы, что это не конец – самый что ни на есть конец, ил, откуда не возвращаются. Отсюда –
Цель жизни – пользоваться сердцами, умами, влагалищами и членами, коснуться, грызнуть людей перед уходом, оставив тавро – не тронь, сука, моё, меня они будут помнить, обо мне замолвят слово перед небесами, хоть Его скорее всего и нет, обо мне неумело будут они молится, меня проклинать, я не исчезну, пока останется обо мне хоть одна мысль, один звук – да, я хочу плеснуть, оглушив пескарей и щук долбанного пруда. Я – цунами, а не жалкий штиль!!! Я – был, я – есть, я – буду. Отсюда –
Реализация цели – живи во зле. Делай людям плохо и кидай их –нет, не в воду. Овцы помнят боль – а значит, помнят тебя. Но помнят недолго, а значит, придется поработать. Кто такой Гитлер и кто такой доктор Швейцер – то то же, хлюпики, вот Вам Ваше добро, а жили они примерно в одно время. Сталин по любому будет в веках больше матери Терезы – и правильно, не лезь поперед Батьки. Герострат, Наполеон, царь Ирод(ау, добрый самаритянин – имени твоего не осталось в веках, лишь кличка, похожая на собачью), Торквемада, Варфоломей – чья ночь, а не которого распяли. Хватит??? Еще???
Ты – не Сталин, поэтому начинай с малого – отбери игрушку, ударь собаку, обмани девушку, брось жену ради молодой любовницы – и ее тоже брось, дуру. Предай друзей – недорого, по рублю з штуку(какие 30? Что за религиозный фанатизм?). Оставь детей без наследства – ах да, о чем я, оно ведь давно промотано. Живи для себя, царапай души – и ты поцарапаешь земную кору. Это ли не смысл жизни, цель, и реализация ее.
Только чур потом не обижайся – если Он все таки есть.

ВНУК КОЛДУНЬИ.

-Жизнь кончается быстро, внучек, как молоко в кринке, той, маленькой, в которой я тебе травку заваривала. Вот и я скоро кончусь - любила говорить почти кожен день бабка за месяц перед смертью. Сипя, булькая нутром, она держала меня при этом за ступню – редко за колено, и никогда, никогда за руку. Я сидел, молча, чувствуя босой ногой ее горячую шершавую ладонь, слушал ее, жалел, вглядывался в ейное лицо домовика – седая борода, которую она кое как подстригала ножницами, нос репкой, борозды морщин – хоть картоплю сажай, узкие, невидные почти нитки губ. Я любил ее. Крепко любил.
- Одни мы с тобой остались, померла твоя мамка родами, - с паузами, хрипя как меха в кузне дядьки Осипа, продолжала всегда она. –А папка – пьяница – чтоб его холера съела, бросил тебя, чтоб ему на том свете черти ребра считали. Одни мы с тобой, Трофимка, вот помру я – и никто не пожалеет тебя, не покормит, не напоит. Сирота ты, Трофимушка, сирота. Заскорузлый палец начинал щекотать меня почему то сразу после этой фразы.
-Не помрешь, - заливался я, - не помрешь, хихихихихихихи, - пытался вырваться из вдруг становившейся железной хватки сухонькой ручонки.
- Ладно, беги уж, сиротинушка – вздыхала бабка совсем не страшно, отпускала меня, отпускало и ее, а сама шла то ли в лес за травками, то ли в подпол – смотреть, сколько мышей словил сегодня Хрен – серый котище, не признававший ничего и никого кроме ее – моей любимой бабки.
Мы жили на хуторе – пятистенка, крытая соломой вперемешку с хвоей, с земляным полом, печью, топившейся по черному, и всего двумя закопченными окошками.
И зимой и летом в хате было темно и тепло, пахло травами, едой, старостью.
Пахло плесенью и чем то еще, неприятно приятным – не знаю, как и объяснить.
Кот, о котором я уже говорил, коза, пять куриц, я, бабка – люди приходили в наш мирок редко, с неохотой, с лицами, искаженными болью или страхом, или тем и другим.
Боль, страх, - я рано научился читать это в людских глазах. Я любил бабку, в том числе и за это – мне было приятно, я казался себе значительным, я думал, пусть хоть малость из этого страха вызываю и я самолично.
Бабка лечила их, боль уходила, а вот страха становилось больше – не за так лечила Лешечиха, не за спасибо. Шепталась во дворе – принеси мне кровь свою девичью, а ты – волос мужа, а ты – пота горячечного, любовного, выжми в плошку – и принеси. И несли, боялись, скрипели зубами – но несли. Строга была бабка, и как пользовать, так и уморить могла кажного.
Из деревенских я любил и уважал только дядьку Осипа. Один кузнец приходил к нам как равный – вернее, почти как равный. Не скидывал шапки за 10 аршин до порога, не смотрел заискивающе в лицо моей бабки, не лебезил, почти не дрожал его голос.
- Он – кузнец, с чортом не водится, говорила мне бабка. -Колдун – светлый, горячий, как огонь в его горне. Слабый и дурной, мне не ровня – но колдун. И глаза ее довольно вспыхивали, как у Хрена, когда бабка ставила перед ним миску сметаны.
А я бегал иногда к нему в кузню, заходил, степенно здоровался(внук Лешечихи, я знал себе цену), и становился рядом. В лучшие дни раздувал меха, а однажды даже ударил по кривой полоске кровавого, горячего, как огонь пекла, будущего серпа. Большим молотком. Знал я также Соньку – нашу дальнюю родственницу, ее мать Дежню, кобеля Серко – здоровенного волкодава, и на медведя при случае выходившего. Остальных я презирал. Бабка не появлялась в деревне сколько я себя помнил.
На Купала бабка совсем одряхла. Разбудила меня, и захрипела, страшно, задыхаясь – «Беги, Трофим, к Соньке, одна она может отпустить меня. Ах, померла мамка твоя, ах, не родила мне внучку, дура. Беги, тяжело мне, помираю, пусть отпустит меня Сонька, проси ее, слезно проси». Я побежал – босой, сбивая ногти о корни, быстро побежал. Плача, моля Боженьку нашего, чьи иконы видел у дядьки Осипа, моля Соньку, мать ее, небо, землю, лес, Хозяина – всех и вся. Я любил бабку, и прибежал к Дежне и дочке ее чуть засветло.
Бабка помирааает, говорит, что Сонька может отпустить ее, плохо бабке, помирааает – почти визжал я, прижимаясь к толстому, пахнущему хлевом пузу Дежни.
-Не хочу, - заголосила следом за мной Сонька, - не хочу в колдуньи, не хочу с чортом долбиться, замуж хочу, не отдавай меня, мамка, - голос Соньки набирал силу, лицо перекосилось, покраснело, скуксилось.
- Не отдам, доченька, не отдам, пусть сдохнет отродье бесовское, - выскочила на улицу, побежала к вечевому бревну, застучала в него, заблажила – сдыхает Лешечиха. Помирает бесовское отродье – бесенок прибежал, говорит, кончается сука. Люди, выходите на двор, подыхает ведьма, просит Соньку мою, детиночку-кровиночку, отпустить ее, забрать силу дьяволину.
- Сожжем ее, - крикнул пьяный, щербатый мужиченка. Я даже не знал, как звать его.
-Сожжем ведьму, - заорала Дежня. Ссссооооожжжжеееемммм – как пила, заскрежетала.
- Пошли к Осипу, возьмем святого огня, - снова заорал мужик. Я вспомнил его – зимой приходил он, позычить мешок жита детям, да так и пропил. Ух и осерчала на него бабка – блевал кровью, две седмицы, пока не приполз, пес шелудивый, с теми самыми детьми к нам под порог. Только ими и спасся.
И они пошли. Вырвался я, побежал еще быстрее – хоть и думал, что помру по дороге, домой, к бабке. Прибежал, и плачу – сжечь тебя хотят, бабка, сжечь!!!! Сорвал себе нутро, сиплю, как покойница – нет, еще не покойница. Сжечь хотят, и меня пусть жгут, не уйду – обнял ее, прижался к сиплой груди, целую. Люблю ее. Люблю свою бабку.
А она говорит – нельзя силу парнишке отдавать, надо бабе, ну что ж сделаешь, попробуем, Трофимка, попробуем, сиротинушка – и за руку меня взяла. Сорвало крышу пятистенки, загрохотало, затрясло меня, выгнуло. И потекла сила, полилась из бабки в меня, в руку мою, в сердце мое, в голову мою потекла. Сила!!! Прошептал я люблю в последний раз, поцеловал бабку в остывший лоб, в морщины – в те, куда картоплю садить можно, вытер слезы – нет, не левой, правой – и вышел на шлях.
Крестьян я сжег – всех, начав с мужика, потом Дежню, Соньку, всех. Осипа – последним – за огонь святой, за то, что предал нас с бабкой, за мужика, Дежню и Соньку. За всех. Долго горел колдун, я уж постарался. Слаб он оказался – не ровня мне, и тем более бабке.
Пришел в село – и докончил работу. Никто не ушел, только Серко пожалел. Ему еды хватит, на зиму вперед. Не абы какой, а жаренки, он поди и не пробовал такого.
Живу я в пятистенке – с бабкой. Мясо выварил, а кости положил на печь- разговариваю с ними, учусь, играю. Я люблю ее.
А иногда – в хорошие дни – она встает, и как раньше, щекотит мне пятку.

ВЕСНА, БЛЯ!!!

Весна в 2004 году от рождества Христова выдалась поздняя, мокрая и неизмеримо прекрасная.
Вадим, отвернувшись после техничного исполнения супружеского долга(супружеское долго, долго, блин, долго, как он шутил в мужской компании) от жены, и через 9 лет замужества притягивающей попкой кобелиные уличные взгляды, но до дрожи, до тошноты ему надоевшей, возжелал любви. Спортивный, красивый, похожий на цыгана капитан милиции, двадцати девяти лет, с хорошей зарплатой, положением, уважением, человек в общем и целом состоявшийся, захотел романтики. Коей в Барановичах, где Вадим чмырил подчиненных в хвост и гриву, и не пахло – ни от женушки, ни от Вальки – толстой медсестры, выдававшей справки в поликлинике РОВД за еженедельный(долго, блин, долго!!!!) секс, ни от студентки Любочки – той, что для души, с конфетами и «Советским» шампанским, летом. Романтики требовала весна! Почки-цветочки! И даже одурительно пахнувшая кожей служебная кобура, словно поддавшаяся всеобщей дождливой гормональной шизофрении!
Подумано – сделано! Вадим встал, не одевая трусов прошел в прихожую, набрал кореша по Милицейской академии капитана Боброва, или Борова, прозванного так за щеки, за пузо, за неразборчивость в связях, за жадность к жизни вообще и жратве в частности, - и выдохнул в трубку после 12 гудков, -«Весна, бля!!! Боров, весна!!!!»
- Когда? - спросил умный Боров заспанным голосом.
- В пятницу. Спиздим мегерам – вечер встречи выпускников. И Саньку позвони. Все, отбой, - зевнул Вадим, почесал пузо, повернулся боком к зеркалу, втянул живот, максимально оттянул рукой член, и довольный собой, снова попытался было растолкать жену. Был грубо послан, автоматически послал в ответ и заснул с детской улыбкой, за которую, как говорила, и полюбила его немного чужая женщина со все еще шикарной задницей, посапывающая рядом, в далеком 1995 году.
Минск – город юности, город Альма матер – Академии МВД, город самоволок, портвейна(хрен Вам, а не Порту, именно Минск столица благородного чернила «777»), женщин, траха, всего лучшего, что было в жизни – встретил их в 8 часов субботнего утра. Дождем и похмельем. Холодом. Суматошными носильщиками, тучами, смрадом из метро. Словом, пацанам улыбалось все.
Поливальные машины шуршали «привет, пацаны», трамваи соревновались с троллейбусами, кто громче пропоет «привет, пацаны», новый вокзал подмигивал стеклопакетами, жизнь была прекрасна и удивительна. Сумма по 250 баксов на рыло(между прочим, месячная зарплата мента – две зарплаты учителя) расправляла грудь не хуже гусарского корсета. Маршрут был ясен и цель определена еще неделю назад. «Шеф, сначала в «Спорт», а потом в магазин – или наоборот», - тяжеловесно предьявил корочку вмиг посмурневшему водиле ухоженного 300 мерса ГБист Санек. Шеф выбрал наоборот. И интуитивно не попросил денег – Санек отличался нравом горячим, и морду мог набить даже Папе римскому, буде тот не оценит крутизны красной книжечки, для обладания которой Саньку пришлось сделать много того, о чем предпочитал не напоминать даже не менее отмороженный Боров. Особенно по пьяни.
И уже в 10 утра, заселившись, пацаны накрыли поляну. Мясное – стандартный набор богатого белоруса, овощи(29- не 19, надо и о здоровье подумать), хлеб, майонез, минералка(она дешевле сока), селедка, шоколад сладкоежке Вадиму. Центр стола по праву занимали два трехлитровика «Немиров з пирцем». Девственницы - неоткупоренные бутылки - манили, обещая неземные наслаждения в этот вечер. Вечер, так сказать, встречи выпускников…
-Ну, за то, чтоб дуры ничего не заподозрили, - поднял первый пластиковый стаканчик подкаблучник Санек. Чокнулись, подняли ко рту, выпили одним глотком ровно по сто граммов, синхронно занюхали рукавами, снова налили, - и снова по сто.
- За нас, мужики, и за романтику – Вадиму кивнули – причина приезда была обговорена еще в поезде, за самогоном, чокнулись, подняли ко рту, выпили без жадности, сопутствующей первой, и начали есть.
- За нас, за Вас, и за спецназ. Господа офицеры, пьем стоя – Боров искренне любил свою профессию, шел к ней через училище, армию, Академию, унижение каждогодних нормативов по физкультуре, через плохое зрение, умело скрываемое на перекомиссиях. Выпили стоя и с самоуважением. Офицеры, бля, белая кость!!! Кто если не мы???
И понеслось.
- За работу; за то, чтобы сдохли враги; за любовниц; за тех, кого с нами нет; за жен, -подкаблучник ты, Санек, а Инка – сука, сука и змея – орал поддатый Вадим. –Да, сука, но я люблю ее – не менее, а еще более поддатый Санек держался за правый задний карман брюк, словно напитываясь сил у своей магической красной книжицы, - люблю, бля, люблю!!!!!
-Да, сука, -плакал он еще через две рюмки на плече Борова, - блядь, с соседом ебется, я его уже пиздил, пиздил, ОМОН к нему вызывал, на пятнадцать суток сажал, а он говорит – не ебется. Ебется, бля, сука, ненавижу, всю жизнь мне испоганила!!!! Со всем Бобруйском ебется!!!!
- Тоже мне город, Бобруйск, – опасно вспомнил анекдот Вадим.
-Да ладно, баба как колодец – чем больше воду черпаешь, тем слаще становится – завистливо утешал пьяного Санька Боров, которого сегодня хмель не брал ни в какую. -Поебецца и вернется – зло, как ему казалось, каламбурил капитан Бобров. Украдкой выпил полный стакан, повторил – и фразу, и дозу. И, наконец удовлетворенно, оторвал Санька от груди: «И она тебя любит! Бля буду любит».
В 7 вечера случилось то, что должно было случится, что происходило с разными вариациями всегда. «Хочется бабу», - первым простонал кто-то. Кто – свидетели события так и не вспомнили ни в один из охотничьих пересказов истории. Но чаще всего в роли застрельщика оказывался Боров, который, если и спорил, то с довольной улыбкой.
-Хочется бабу, - промычал Боров. Бабу действительно хотелось.
-Возьмем блядей.
-Гавно вопрос, - после 6 литров водки фразы Господ офицеров стали звеняще четкими, как удар в бубен. Тот, в который бьют, а не стучат.
- Таксисты знают, где бляди, - Санек почему-то ненавидевший таксистов, явно искал драки.
- Ненене, нахуй таксистов. Спросим у администраторши, - сказал относительно трезвый Вадим.
Даже в стране победившего социализма(хотя почему даже, именно в подобной стране) 10 баксов, вовремя сунутых администраторше, творят чудеса почище уйкламдета. Через 10 минут бляди были в номере. Их поделили тоже в общем-то традиционно: Боров взял себе миниатюрную потасканную блондинку, похожую чем-то на певичку Мадонну, Вадим – бюстатую(неологизм, изобретением которого он гордился больше, чем 20 сантиметрами члена), а Санек – ту, что осталась. Двое пацанов разошлись по постелям, а извращенец Боров поперся в ванную.
Санек слюняво облизал падшую женщину, рассказал, что вообще то он любит жену, но та ебется со всем Бобруйском, тоже мол блядь та еще, строго поинтересовался, что толкнуло блядь на блядскую дорожку и практически сразу же отрубился. Снопом завалившись на полураздетую проститутку. Она была довольна – 2 часа работы отсчет начали.
Боров включил в ванной воду и долго, натужно блевал. «Тебе плохо?», - слышался испуганный женский голос. В ответ раздавалось что то среднее между «отъеби» и «помоги». С преобладанием первого.
Вадим же снял с Тани(её звали Таня, как и жену) лифчик, уткнулся усами в пиршество плоти минимум четвертого размера и залез пальцами в Танины недорогие трусы. И честно пытался не рассмеяться – в течение минуты, по ощущениям. Отхохотавшись истерическим смехом –до слез, до боли в подвздошине – Вадим вытер руки об так и не снятые джинсы, сказал – «Нет, Таня, любовь за деньги не купишь», - и предложил бляди пойти на концерт ДДТ. Она, к своему удивлению, согласилась.
Шевчук был великолепен. Вадим плакал, визжал, прихлебывал из тайком пронесенной бутылки, угощал Татьяну и просто держался с ней за ручку на каждом медляке. «Весна, бля, весна», - иногда шептал он, до синяков сжимая дрябловатую ягодицу щемящее красивой в этот момент Тани – воспитательницы детского сада, каждый выходной приезжавшей в столицу на заработки. «Весна!!!!!!!», - Вадим любил даже Борова, даже Санька и его Инку, которую и сам порол пару раз по пьяни, будучи у друга в гостях, на Санькиной кровати, а невменяемый ГБист в это время ворочался на полу рядом и что то тяжело бормотал. «Весна, бля!», - думал Вадим.
Через неделю Татьяна, благоверная капитана Барановичского РОВД Вадима Синякова, понесла, что не удавалось ей с тех самых пор, как она сделала второй аборт, залетев 10 лет назад от синеглазого парня из ПТУ, бывшего одним из соперников молодого, потенциально успешного мента, которого она полюбила то ли за по расчету, то ли за красивую, немного детскую улыбку. Теперь постоянно жившую у него на губах с вечера встреч выпускников, откуда он приехал пьяный, без куртки и со здоровенным фингалом под левым глазом, вплоть до 7 января 2005 года – дня моего Рождения.